24.06.2026
Все фото: коллажи Mustafin Magazine
Текст: Шахиза Менг
Как автофикшн нормализует обычную жизнь
Алтынай Султан о возможности говорить о личном и развитии жанра в Казахстане
Рассказать о болезненном травматичном опыте, попытаться нормализовать телесность и отрефлексировать какие-то события – в этом суть автофикшна. В этом жанре, который набирает популярность, работает казахстанская писательница Алтынай Султан.
Специально для Mustafinmag автор романа “Отслойка” рассказала о том, как развивалась литература и почему автофикшн – логичное и своевременное продолжение реализма, натурализма и экзистенциализма. А еще почему после Бальзака, Золя и Сартра мы читаем Эрно, Васякину или Ныркову.
Зарождение жанра
В Европе расцвет автофикшна приходится на 1960–1970 годы. Это вполне объяснимо: прошло достаточно времени после Второй мировой войны. К этому моменту выросло поколение людей, которое получило возможность осмыслить произошедшее и отрефлексировать пережитый опыт.
Алтынай Султан
Колыбелью автофикшна стала Франция. Здесь в горячих дискуссиях между теоретиками, филологами и философами намечаются тектонические сдвиги литературного поля, формируются новые представления о тексте и авторстве, рождаются жанры, которым вскоре предстоит изменить саму оптику чтения – среди них и автофикшн. И конечно, Ролан Барт, чьи идеи во многом подготовили почву для возникновения автофикшна. Его эссе “Смерть автора”, разрушило миф об огромном, всезнающем писателе единолично хранящем ответ на главный вопрос литературы: что хотел сказать автор?
Писательница
Так, на смену большим смыслам пришли маленькие – люди поняли, что война может в одночасье уничтожить все: дом, веру, любовь. А потому каждая маленькая деталь имеет значение. Не обязательно создавать многотомные произведения наподобие романов Толстого или Гюго. Можно писать о том, что происходит с человеком здесь и сейчас. Автофикшн стал естественной реакцией на этот исторический поворот.
Постсоветский взгляд
В то же время в Советском Союзе балом правит цензура. Немыслимо написать текст о личных переживаниях и надеяться на публикацию подобного текста. Личность как таковая не существует, ведь "я последняя буква алфавита".
В постсоветском пространстве возможность говорить о личном появилась значительно позже. Литература долгое время осмысляла политические и социальные процессы. В 1990-е и начале 2000-х годов писалось множество документальных и публицистических текстов, посвященных прошлому, реформам и переменам.
Личный опыт использовался преимущественно как подтверждение фактов. “Бум” автофикшна в постсоветском пространстве пришелся на 2020-е.
Недостающий элемент пазла
Автофикшн это тот кусочек пазла, который органично вставляется в глобальную картину мира. С его помощью мы понимаем: большая история, большие события и любые вещи, кажущиеся нам далекими и эфемерными, на самом деле построены на маленьких историях маленьких людей. Если Бальзак или Золя использовали историю одного персонажа для описания целого социального класса, то автофикшн сосредоточен на уникальном опыте конкретного человека. Мы узнаем конкретную историю конкретной женщины в конкретный момент времени, узнаем, что бывает “и так”. Это “и так” может касаться абсолютно чего угодно, потому что автофикшн помогает нормализовать любые процессы и состояния.
Как правило, в основе таких текстов лежит травматический опыт. Но они создаются не для того, чтобы вызвать жалость к автору. Их задача – показать, как люди переживают тяжелые обстоятельства, справляются с ними или не справляются. Поэтому автофикшн обладает сильным терапевтическим потенциалом как для автора, так и для читателя.
Автофикшн – маленькая деталь, отражающая намного больше чем кажется. Кроме того, жанр предоставляет автору значительную стилевую свободу, открывая пространство для эксперимента, смешения регистров и игры с повествовательными формами.
История литературы идет от большого и общего к малому и конкретному. В самом начале писали только о богах, чуть позже – о Боге. Потом появились истории королей, правителей, феодалов. Затем рождались тексты о богатых людях. После этого появились произведения о бедных людях. И, наконец, мы пришли к историям конкретных людей. Читая такие тексты, мы часто думаем: это ощущение мне знакомо, у меня тоже был такой опыт.
Это связано и с современным состоянием общества. Мы живем в эпоху беспрецедентного доступа к информации и одновременно в эпоху глубокой социальной изоляции. Многие люди ощущают одиночество даже среди других людей. Автофикшн помогает преодолеть это чувство: читая о чужом опыте, человек узнает в нем себя и понимает, что его переживания не уникальны.
Стена с ковром у бабушки, ощущение крошек на столе под локтями, семейные привычки и бытовые детали – все это оказывается общим опытом множества людей. Через такие мелочи мы начинаем лучше понимать и собственную жизнь.
Жанр горя
Одно дело читать историю совершенно удивительного человека, который поднялся из грязи в князи, стал царем, победителем, предпринимателем, отцом, любовником, президентом, космонавтом и так далее. В этих текстах нет обычных людей, у которых каждый день своя обычная работа. Нет ипотеки, еды и отпусков раз в несколько лет. И такой разрыв лишь усиливается за счет бесконечной трансляции “успешного успеха” в соцсетях.
Другое дело – истории, которые отражают обыденную реальность, не отфильтрованную соцсетями. Истории, написанные достаточно простым языком, за что, кстати, автофикциональные произведения часто критикуют. Но это, во-первых, поверхностное суждение. Во-вторых, достигнуть простоты слога, который звучал бы так же естественно, как реальная человеческая речь, – не так легко.
Автофикшн, скорее, это жанр горя, а не счастья. Во-первых, потому что история счастья мы уже начитались, и их было много. Во-вторых, пожалуй, это жанр, где все счастливые семьи счастливы одинаково, а все несчастные несчастны по-своему, как писал Толстой. Возможно, изначально в автофикшн и не закладывалась такая задача, но сейчас такая литература помогает многое нормализовать. В том числе то, что с людьми может быть не все в порядке.
Мы привыкли говорить о светлых событиях и о том, что есть хорошего. Но рассказать о том, насколько было страшно, например, потерять ребенка, пережить тяжелую беременность или психическое заболевание, очень сложно. Об этом трудно говорить даже с самыми близкими людьми, но это необходимо.
Фикциональность в автофикшне
Пожалуй, это показывает одно из фундаментальных различий в восприятии автофикшна в Европе и СНГ. В европейских странах второстепеннен вопрос фикциональности и автобиографии в подобных текстах. Первоочередную значимость занимает сам опыт и срез реалий, описанный в тексте: что рассказывает эта история, какой это мир, почему был написан такой сюжет? А вот нашим читателям, наоборот, очень интересно: “а это правда?”, “а это неправда?”, “что было выдумано?”. Меня как автора часто спрашивают, что было выдумано, а что являлось правдой в книге.
Я считаю, что этот вопрос вторичен, потому что сам по себе жанр предполагает достаточно реалистичную передачу травмы, конкретного опыта и эмоций. Например, в потрясающе написанном произведении Дженет Уинтерсон “Не только апельсины” рассказывается про отношения детей и родителей. Только по сюжету она работает продавщицей мороженого, а в реальности была бариста. Насколько это несоответствие влияет на переживания героини? На самом деле, ни насколько.
Но зачем в принципе придумывать? Автофикшн это жанр, основанный на фактах и воспоминаниях. Таких жанров всего три: биография, автобиография и автофикшн. Если в биографиях и автобиографиях мы опираемся на дневниковые данные и реальные факты, то автофикшн полностью опирается на память.
По мнению Ролана Барта и многих других филологов и философов, память – один из самых ненадежных и одновременно самых “писательских” механизмов человеческого мозга. Любое воспоминание начинает утрачивать свою достоверность уже в тот момент, когда мы пытаемся его воспроизвести. Память не является точной записью прошлого – каждый раз она заново конструирует пережитый опыт.
Человеческая память работает совсем не так, как нам кажется. Мы думаем, что это библиотека, где есть много полочек, заполненных книгами, и в нужный момент мы можем взять любое необходимое воспоминание.
Гораздо больше память напоминает поток воды. Эта метафора особенно ярко раскрывается в текстах Лидии Юкнавич. Если опустить руку в реку, не получится ухватить или остановить какой-то конкретный момент ее течения. Точно так же работает и память: она представляет собой непрерывный поток, из которого мы пытаемся извлечь отдельные фрагменты. Однако вместе с ними неизбежно захватывается и множество других элементов. Именно эта особенность лежит в основе автофикшна.
Его фактуальная составляющая становится своеобразным “серым веществом” памяти – тем процессом, который происходит в нашем сознании при воспроизведении воспоминаний. Дело в том, что мозг не способен легко признать собственные пробелы в знаниях или памяти. Когда мы вспоминаем какое-либо событие, множество деталей оказывается утраченным: мы можем забыть, во что были одеты, что ели, какого цвета была проезжавшая рядом машина или как выглядели окружающие люди.
Однако мозг стремится заполнить эти пробелы. Он достраивает недостающие элементы, создавая цельную картину: футболка становится белой, еда – пельменями, а машина – красной. При этом в реальности все могло быть совершенно иначе. Поэтому авторы такого рода текстов редко прибегают к сознательному обману. Они могут изменять отдельные детали, объединять персонажей, трансформировать образы друзей или членов семьи, но не выдумывают ключевые события или переживания.
Автофикшн в Казахстане
В казахстанском автофикшене многие темы до сих пор практически не представлены, да и жанр развивается медленно из-за существующих в обществе стигмы и осуждения, “уята”. Если во французских или скандинавских реалиях ты пишешь автофикциональный текст про семью, то точно не думаешь, что про него подумают двоюродные и троюродные дяди, поскольку нет такого тесного общения. В Казахстане же про мою травму будут знать я и мои 350 ближайших родственников, когда прочитают мою книгу.
У нас как будто отсутствует как женский, так и мужской опыт в литературном выражении – или, по крайней мере, он почти не проговорен. Если говорить шире о постсоветском русскоязычном пространстве, то мужской автофикшн в целом тоже остается редким явлением. Я знаю, например, роман Ильи Мамаева-Найлза “Год порно”. Это интересный текст, но он тоже во многом продиктован контекстом токсичной маскулинности, характерной для нашего региона. В этой системе мужчина как будто не имеет права чувствовать, переживать, рефлексировать – это автоматически воспринимается как слабость.
Любой эмоциональный опыт часто объявляется “уделом женщин”, но в то же время писать об этом женщины тоже не могут. Многие известные писательницы или редакторы в наши дни откровенно насмехаются над автофикшеном и жалуются на то, что их уже утомили тексты о бесконечных женских страданиях. Такая позиция может вызвать улыбку. Сколько сотен лет мы читаем только мужские тексты?
Книг любого жанра издается во множество раз больше, чем автофикциональных. Поэтому мне кажется, что казахстанским авторам надо стараться писать больше автофикшна. Это очень важный жанр, в том числе для нашей культуры. И нужно, чтобы писали не только жители Алматы или Астаны, но и авторы из любых других казахстанских городов, регионов и аулов.
Личный топ
“Царствие мне небесное” – Вера Богданова
“Хронология воды” – Лидия Юкнавич
“Событие” – Анни Эрно
“Рана” – Оксана Васякина
“Год порно” – Илья Мамаев-Найлз
